《大师与玛格丽特》是布尔加科夫的一部经典之作。现今俄语学习必不可少的一项就是阅读文学名著。让我们在阅读中享受学习俄语的乐趣，去发现更大的俄语世界！

►

глава 2
понтий пилат

крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.
– все о нем? – спросил пилат у секретаря.
– нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал пилату другой кусок пергамента.
– что еще там? – спросил пилат и нахмурился.
прочитав поданное, он еще более изменился в лице. темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.
опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. на этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени капрейских садов. и со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «закон об оскорблении величества…»
мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «погиб!», потом: «погибли!..» и какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.
пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.
– слушай, га-ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? отвечай! говорил?.. или… не… говорил? – пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.
– правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.
– мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался пилат, – приятно или неприятно тебе говорить правду. но тебе придется ее говорить. но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.
никто не знает, что случилось с прокуратором иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.
– итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего иуду из кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?
– дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя иудой из города кириафа. он пригласил меня к себе в дом в нижнем городе и угостил…
– добрый человек? – спросил пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.
– очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…
– светильники зажег… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил пилат, и глаза его при этом мерцали.
– да, – немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал иешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
– и что же ты сказал? – спросил пилат, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне пилата была уже безнадежность.
– в числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
– далее!
– далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.
– на свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора тиверия! – сорванный и больной голос пилата разросся.
прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.
– и не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! – тут пилат вскричал: – вывести конвой с балкона! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело.
конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
первым заговорил арестант:
– я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из кириафа. у меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
– я думаю, – странно усмехнувшись, ответил прокуратор, – что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем иуду из кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем иуде! итак, марк крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, – прокуратор указал на изуродованное лицо иешуа, – тебя били за твои проповеди, разбойники дисмас и гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель иуда – все они добрые люди?
– да, – ответил арестант.
– и настанет царство истины?
– настанет, игемон, – убежденно ответил иешуа.
– оно никогда не настанет! – вдруг закричал пилат таким страшным голосом, что иешуа отшатнулся.